Психологический разбор фильма
«Я бы тебя пнула, если бы могла» (2026)

Основные фокусы фильма: материнство, устройство семейной системы, расстройство пищевого поведения, изоляция, отчаяние, вина и ответственность. Смотрю на него как гештальт-терапевт, работающий с парами, — поэтому больше всего меня интересует, как функционирует эта семейная система и где в ней нарушены межличностные границы.

С первых кадров бросается в глаза сильно уставшая мама, которая по совместительству еще и психолог. У нее грустный взгляд, она периодически срывается на крик, но деваться ей некуда: у нее больной ребенок, отсутствующий муж и непомерные требования общества. Отчаяние и боль звучат в ее фразе «Я хочу, чтобы мне сказали, что делать, никто не говорит!»… Что называется: когда взрослых больше нет и взрослый — это ты.

Женщина полностью растворена в материнстве: ест, запихивая остывшую мятую пиццу, консультирует клиентов, почти засыпая в кресле. Посмотрим на их семейную систему: она состоит из трех человек, но мужа и дочь мы не видим почти весь фильм. Зато слышим подбадривающий голос мужа: «мы команда», «мы справимся» — фразы, которые звучат отчасти фальшиво на фоне его фактического отсутствия: местоимение «мы» произносит человек, находящийся вне зоны доступа и вне повседневного включения в жизнь семьи.

Однако семейная система на то и система, что все ее участники взаимовлияют друг на друга. Да, муж отстраненный и не эмпатичный, но кто его выбрал в мужья? Люди в пару подбираются совсем не случайно, наш выбор партнера — следствие раннего опыта привязанности, нашего отношения к себе и представлений о том, что такое норма. Тут семейная система описывается как дисфункциональная, то есть она не выполняет свои базовые функции — обеспечение безопасности, поддержки, любви и развития ее членов. Что можно было бы сделать, чтобы она стала функциональной?

Например, героиня сказала бы мужу о своих переживаниях, страхах, потребностях; он бы включился, взял бы на себя часть родительских функций; они бы больше сфокусировались на том, как быть парой, друг для друга, а не просто функциями.

И в целом как будто много хаоса в жизни: все время что-то происходит, она куда-то бежит, стучит в закрытые двери, и эта зияющая дыра на потолке, в которой только она видит черную дыру. Когда она толкнула в нее своего соседа, я подумала: «она затыкает дыру внутри себя другими людьми», и алкоголем… Мне кажется, эта черная дыра еще как будто вид от лица младенца в животе матери: он пытается различить какой-то свет в конце этого туннеля. И в первый раз оттуда на нее обрушивается столб света (похоже, наверное, на то, что видит ребенок, попав на свет из животика).

Если приглядеться, у этой черной дыры есть и вторая рифма — дырка в животе девочки, из которой торчит трубка, похожая на пуповину. По сути мать так и не отделилась от дочери: она обязана кормить ее днем и ночью, и в этом бесконечном кормлении не остается ни щели для собственной жизни. Кажется, она вообще не может встретиться с тем, что происходит внутри нее самой — слишком невыносимо, — и именно поэтому не слышит по-настоящему дочь: помочь ребенку невозможно, когда не можешь помочь себе.

Стоит отдельно сказать про болезнь дочери — судя по всему, ей около семи лет, это не младенец и не тоддлер, но питается она через трубку в животе: у нее избегающе-ограничительное расстройство пищевого поведения (ИОРПП). Вся драма держится на одном узле: чтобы снять трубку и начать жить обычной жизнью, ребенку нужно набрать вес, а при таком расстройстве это получается только через предельную чуткость к тому, что ребенку нравится и не нравится — к вкусу, к текстуре еды, о которых дочь прямо говорит. Родителю в этой ситуации нужно включаться в поиск, пробовать с ребенком буквально всё подряд, идти за его выбором. Но когда сама утопаешь в вине и ощущении себя плохой матерью, на этот поиск просто не остается сил.

Заметила и то, что свои непереносимые чувства героиня заедает или запивает: переедает именно в те моменты, когда дочь отказывается от еды. Получается симметрия отсутствующей сепарации в обе стороны — дочь не ест, а мать как будто пытается прожить и ее голод, и свой одновременно, через ту же трубку-пуповину, которая их соединяет. И вот этот мотив контроля: матери кажется, что она обязана держать дочь на невидимом поводке, иначе она плохая мать. А на деле ей нужно было бы этот контроль отпустить — тогда появилось бы пространство для того, чтобы услышать, что дочери действительно нужно, а не то, что предписывает материнская тревога.

Это ярко очень показано, символично: ребенок не ест через рот, потому что уже питается через пуповину. И видимо поэтому лицо девочки мы не видим до самого конца, до ее символичного рождения, когда эту трубку мать решает-таки вытащить, игнорируя предписания врачей. Этот шаг можно прочитать как проявление автономии.

Волны, в которые героиня бросается в финале, для меня являются метафорой бессознательного, чего-то мощного и аффективного. Ей самой нужно было, чтобы ее кто-то принял и сдержал, ведь весь фильм контейнирует только она — и дома, и на работе. Волны — это то место, куда можно броситься, покричать, разозлиться, прожить эмоции целиком, а потом выйти на берег переродившейся. И именно после этого впервые появляется лицо дочери — мы наконец видим ее саму, а не только тело-функцию при трубке. Мне кажется, это и есть момент настоящей сепарации: дочь как будто рождается заново, отделяется от плоти матери, живет уже без пуповины, которая их с самого начала связывала.

Отдельного упоминания заслуживает и название фильма: это оказывается идиома из английского языка, в значении «тотальное бессилие, невозможность повлиять на ситуацию». Описывает состояние, когда человек, подобно неодушевленному предмету без ног, хочет «пнуть» (наказать, изменить ситуацию), но не имеет для этого ресурсов или возможностей.

Фильм произвел на меня сильное впечатление. Так как я сама мать, то вот эта тема неизбывной материнской вины и совмещение роли достаточно хорошей мамы с собственным внутренним хаосом — для меня очень знакома.